Category: литература

Между ног

(no subject)

КАК ДОСТАВАЛИ ДЕФИЦИТ В ОДЕССЕ часть вторая

Человек, который мог достать все!
Водитель Вася мужичок лет 60. Толстый, лысый, задыхающийся. Он «кастрюлит» на чужой тарантайке и жалуется, что 300 гривен надо в сутки заплатить «хозяину», а потом уж зарабатывать свое.
-Годы уж, здоровье не то! жалуется Вася:- А раньше! Ох, раньше! Он делает плачущее лицо. Щеки трясутся как холодец.
«Раньше» его звали не пренебрежительно Вася, а величали Василием Ивановичем. В начале 80-х знакомство с ним было очень престижно и многообещающе и сулило массу «профитов».

Головокружительная карьера из инженеров – в грузчики!

Я его спрашиваю, в каких годах и как удалось припасть к источнику дефицита?
Вася промокнул лоб салфеткой, он заметно нервничает: - А мне ничего не будет? За то, что я расскажу? 7 лет за это «светило» …
Я его успокаиваю. Время то другое. Это раньше вы были тунеядцами и жуликами, а теперь коммерсанты.
Он успокаивается. И начинает рассказ:
- Это было Андроповское время. Тогда же, как было – менты ездили, проверяли, кто прогуливаете работу. С часу до двух, или с двух до трех обед, а если часов в двенадцать человек шел в робе по улице, то его ловили и в милицию увозили. Строго было!
Спекулянты тоже боялись. Но тогда водка, зато дешевая появилась! За 4 рубля 50 копеек!
- С чего все началось?
- Работал инженером. Получал 110 рублей зарплаты. В то время это как бы и деньги были. Мясо 2 рубля 50 копеек стоило. Курятина 1 рубль 60 копеек, но все равно я начал «крутить мультики» надо идти зарабатывать.
Хорошо хоть знакомые подсобили. Помогли. Коньячок, конечно, занес не без этого.
Устроили на Хуторскую, на склад грузчиком! Там были базы – парфюмерная, бакалея, текстиль. Туда свозились все дефицитные товары и должны были распространяться по магазинам!

Так закалялась сталь

Вася оживился, он махал руками, пот тек по лицу, глаза оживленно блестели.

- Зарплата там была 250 рублей. Но это не главное. Первый год я сидел тупо на зарплате. Присматривался. Старые грузчики заходят, по стакану водки с утра и погнали работать. А я в сторонке молочко или кефир пью. Смотрел и запоминал. У этого хорошо бизнес пошел. А у этого плохо. Выводы делал. Заместитель директора поддонами продавала помаду цыганам. У нее то хорошо шло, но больно стремно с ними связываться было. У нас бригадир Петя был так тоже с цыганами крутил, а потом попал. То ли он недодал что-то , то ли они ему, но они всем табором приезжали на базу. Милицию не вызывали. У директора базы решали проблему. Кричали очень. А я себе заметочку поставил. С цыганами дел не иметь. Сперва было как в армии, старые на погрузчиках товар развозили, а мы , молодые «пахали»- товар разгружали, загружали. И вот мало-помалу я втянулся и начал делать свой «гешефт»
Каждый месяц нам давали парфюмерные наборы. Т.е на всю бригаду грузчиков – французские духи и все остальное. Просто так их купить в магазине нельзя было!
Бригадир собирал с каждого по двести рублей и выдавал коробку с парфюмерией.
Я ее быстро распродавал среди друзей. И один раз отважился, подхожу к заведующей : Дай мне пару коробок помады! Без денег. Под реализацию! Простой советской! Польскую постеснялся просить. Она для «крутых» была.
Она, дородная баба такая, посмотрела презрительно- оценивающе , усмехнулась но все же сказала: Ну иди! Выбирай! Помада стоила 2 рубля 50 копеек. В упаковке 400 штук было. Я выбирал самый ходовой цвет. Малиново-перламутровый, он был у Московской помады. Я продавал ее по 4 рубля. Сперва «насыщались» свои, соседи, кумовья , потом родственники знакомых и друзья родственников.
Улетала она мгновенно. Я имел с одной упаковки 500 рублей ,как академик зарплаты!
Ну конечно тем, кто продавал, я пару помадок сверху давал и заведующей я приносил пачку денег выручки и ей сверху.

Спекулянт – рационализатор

Потом через два года я пересел за погрузчик. . Товар складировался в так: поддон и на него два яруса. И склад забит постоянно. Я поразмыслил, все же инженер, и решил попробовать в три яруса складывать. Я отпахал неделю без обеда , после смены оставался и когда пришел главных бухгалтер он офигел! Полсклада пустого! Значит еще наполнять можно! Это же деньги! Сразу перевели меня на новый погрузчик.
И потом меня стали приглашать в разные склады «рационализировать площади» . Заведующие складов руку жали.
Вот так потихоньку, потихоньку я и освоился.
Потом пошла «Белизна». В Одессе бум был на «вареные « джинсы»
Тогда их как делали брали отечественные джинсы «Тверь» или «Ну погоди» , их и «варили». Они становились похожи на западные «хипповые». Там технология была особенная. Дощечки в стиральную машину клали. Закладываете джинсы в стирку, только стирального порошка и отбеливателя добавляете в 3-5 раз больше обычного. Кроме хлорной воды можно использовать средство «Белизна» в жидком виде.
«Белизна» улетала «налево» машинами. И все хорошо было.

Что несете? Еду? Пройдемте куда следует!

Василий, щурясь как сытый кот от сладостных воспоминаний продолжает рассказывать: И все то у меня гладко было, пока… Пришел сосед моряк с рейса и привез кофе , сигареты половину себе , половину продать.
Я взял себе банку кофе в гранулах, блок Мальборо и еще в комбинате питания договорился насчет печенки говяжьей. Она у них по 2 рубля пятьдесят копеек была, а у меня по пять улетала.
У меня дома очередь стояла за этой печенкой. И вот несу я килограмм восемь печенки , кофе и «Мальборо» . И тут навстречу сотрудники ОБХС . И меня под белы руки в Ильичевский РОВД. Сбежался весь райотдел. Печенка это что…Вот кофе. Ну и начали «окучивать» мы тебя посадим, у тебя конфискуют все. Я говорю к дню рождения купил и печенку и кофе!
Потом стали приставать , и уговаривать, что бы я стал стукачом. Отказался я. Отпустили они меня. Но изъяли и печенку и сигареты и кофе.
Вы можете себе представить , что несете вы торбы из супермаркета, а навстречу люди в красных повязках. Что несете? Еду? Пройдемте, куда следует! А тогда было!

Крах Васи

Среди республик Советского Союза «первыми по коврам» были Азербайджан, Туркмения и Киргизия. Но одесситам, почему-то приглянулись ковры из Бреста. Нет, конечно, моряки привозили и японские и турецкие ковры, но погоды это не делало. Они тогда стоили 250-300 рублей.
Пришли ковры. Я их налево и оправил. Целую машину. По липовым накладным. То есть не в магазин , а людям. И вот они уехали, водила знакомый мой. А я пока эти часа два ждал, я поседел.
Время то было суровое. Семь лет за это «светило». Спекуляция в особо крупных размерах.
Приезжает водитель «маякует» все , мол, в порядке. Я ему 200 рублей «отстегнул»
В таких делах никогда нельзя экономить. Нельзя быть скупым. Надо, чтобы все были довольны. Тогда и не «спалит» никто и все будет в порядке.
Прихожу домой , кричу жене – иди сюда! И высыпаю на пол десять тысяч рублей.
Видели вы бы ее лицо тогда!
За день два «Жигуля»
Я помню! сладострастно шепчет Вася. Всем торговал. Все доставал. Колготы , детские игрушки, техника, плитка. Я в горисполкоме в любой кабинет ногою дверь открывал, все друзья.
- Я тоже помню, говорю я. Тогда на поселке Котовского в детском отделе универсама «выбросили» фигурки ковбоев и индейцев. Слух об этом облетел весь город.
Даже до прилавка их донести не успели. Торговали через железную решетчатую дверь склада. Боялись, что поубивают друг друга и продавцов. Туда с поселка Таирова добирались. Конечно же, не успели.
Вася пожимает плечами: - Связи надо было иметь.
А потом «катастройка» грянула. Кооперативы открылись. Склады стали не нужны. И я не нужен. Когда хватился , а друзей то и нет. Сто долларов одолжить срочно понадобилось, а все морды воротят! Двери закрыты! Выходите, конечная!
Как я хочу назад , Вася аж затрясся: - в СССР! Меня там уважали! Все друзья были! А они вот чего натворили! Развалили страну!
Я расплатился и вышел.

Между ног

(no subject)

РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ / РАЗОБЛАЧЕНИЕ ВЕЛИКОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ АФЕРЫ?

«В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошёл молодой человек лет двадцати восьми» («12 стульев»).
«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…» («Мастер и Маргарита»).

- Всё неожиданное и талантливое рано или поздно обязательно начинает вызывать у исследователей нестерпимое желание приписать авторство кому–то другому (более "правильному"). Началось это ещё с Шекспира?
- Блин, с Гомера же!

«Всем читателям, читающим запоем, известно чувство досады от того, что книга прочитана и все удовольствие “жизни в произведении” осталось позади. Возвращаться в реальность не хочется, и поневоле тянешься за следующим томом полюбившегося автора. Вот так, на протяжении многих лет, перечитывая роман “12 стульев”, я плавно перетекала в “Золотого теленка” и затем… натыкалась на то, что дальше продлить удовольствие мне было нечем.

Ни рассказы, ни фельетоны Ильфа и Петрова не шли ни в какое сравнение с прочитанными ранее романами. Более того, меня не оставляла в покое мысль о какой-то подмене. Что это, — думалось мне, — может, они, как Дюма-отец, подписываются под произведениями начинающих авторов? Быть может, они разругались и перестали генерировать юмор? А, может, они просто исписались?

Куда, скажите на милость, подевалась живость повествования, калейдоскопическая смена картин, невозможность прервать чтение и отложить книгу до завтра? На сегодняшний день литературное наследие Ильфа и Петрова составляет пять томов, а если спросить у среднестатистического человека, читающего книги, что ему знакомо из их прозы, — 99 процентов назовут “12 стульев” и “Золотого телёнка”. Может, вспомнят “Одноэтажную Америку”. И всё.

Исследователи, критики и просто читатели сыплют цитатами из обоих романов, любимые герои – тоже из этих произведений, и уже стали именами нарицательными. А почему осталась в стороне повесть “Тоня”? Почему забыты многочисленные герои из их рассказов и фельетонов? Почему объединяются только в общества любителей Остапа Бендера? Так продолжалось до 1999 года.

В тот раз вместо Фейхтвангера, который обычно перечитывался мною после Булгакова, был взят в руки роман “12 стульев”. И вдруг, с первых его строк, я услышала тот же знакомый ироничный, местами язвительный смех, узнала ту же музыкальность, четкость и ясность фраз. Я наслаждалась чистотой языка и легкостью повествования, легко и просто вживаясь в произведение, куда меня “пригласил” тот же автор. В этом надо было разобраться. Вот, дорогой читатель, две фразы:

“Лизанька, в этом фокстроте звучит что-то инфернальное. В нем нарастающее мученье без конца”. (“Зойкина квартира”)
“В этом флотском борще плавают обломки кораблекрушения”. (“Золотой телёнок”)

Как считают литературоведы, музыка, ритм этих фраз практически совпадает. И не только этих фраз, но и множества других. Если продолжить этот, начатый Амлински анализ ритма прозы «12 стульев» и «Мастера», то нетрудно убедиться, что ритм – с небольшими вариациями повсюду – тот же. В прозе и «Мастера», и «12 стульев» постоянно имеют место аналогичные по звучанию, «длинные» периоды, перемежающиеся короткими фразами, и ритмическая основа её в обоих случаях идентична.

Но ритм прозы у каждого автора индивидуален, если не заимствован. А Ильф и Петров во всех своих произведениях до «12 стульев» и «Золотого телёнка» писали, как отмечают литературоведы, совершенно другим, «рубленым» стилем, характерным даже не столько именно для них, сколько вообще для советской прозы 1920-х – короткими предложениями.

1. «12 стульев» и «Золотой телёнок» — действительно гениальные произведения, а журналисты Ильф и Петров кроме этих двух книг ничего подобного, даже близко, больше не написали.
2. Романы были созданы буквально за считанные недели – немыслимая скорость для любителей, которые будто бы писали их вместе, что почти всегда замедляет любой процесс.
3. Отсутствие рукописей, есть только намёки на какие-то шутки в записных книжках Ильфа.
4. У Булгакова после публикации «12 стульев» внезапно появилась трёхкомнатная квартира.
5. В «12 стульях» и «Золотом телёнке» – единый стиль с булгаковскими произведениями, есть множество заимствований из Булгакова, что убедительно показали литературоведы. Он, как правило, очень нервно реагировал на подобное, а тут молчал.

Несмотря на тайное покровительство Сталина, который смотрел его «Дни Турбиных» во МХАТе 14 раз, Булгаков был под колпаком ГПУ и подвергался в советской печати остервенелой критике.

Чекисты его вызывали, проводили с ним беседы по поводу запрещенных к печати «Роковых яиц» и «Дьяволиады», у него был обыск и изъятие дневника и рукописи «Собачьего сердца» – всё свидетельствовало, что никакой надежды на публикацию его прозы в СССР нет.

Как следует предположить, как раз в это время в ГПУ и возникла идея в рамках кампании по дискредитации троцкистской оппозиции создать сатирический роман, который показал бы противников Сталина, персонажей отжившего режима в самом смешном и неприглядном виде. В этой связи и было решено обратиться к Булгакову как мастеру сатиры, а во-вторых, как к человеку, который висел на волоске и от такого «сотрудничества» никак не мог бы отказаться.

Как считает В. Козаровецкий, в «переговорах» и с ГПУ, и с Булгаковым посредником стал Валентин Катаев. Он же убедил Ильфа и Петрова, что, с одной стороны (со стороны ГПУ), мистификация ничем им не грозит, а с другой – может сделать имя; при этом они делали доброе дело, выручая Булгакова. Но как Валентин Катаев, сам талантливый писатель, вообще мог стать участником этого литературного подлога?

Но, во-первых, как бывшему деникинскому офицеру ему всякий час грозило смертельное для тех времен разоблачение, и портить отношения с ГПУ он никак не мог. А во-вторых, в дневнике Бунина есть запись от 25.04.19 года, в которой он так пишет о Валентине Катаеве: «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: “За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки”». По сравнению с этим, литературный подлог – пустяки…

Но как Булгаков мог написать эти романы, чтобы никто из его близких этого не заметил? Козаровецкий объясняет это тем, что писал Михаил Афанасьевич легко и быстро, главным образом по ночам, а потому и ни одна из жён Булгакова ни сном ни духом не ведали о его литературных мистификациях. А как могли согласиться принять участие в такой невероятной операции Ильф и Петров? Но если их об этом попросило ГПУ, как они могли отказаться? К тому же если Петров-Катаев и в самом деле служил в ЧК.

Но все равно они чувствовали себя не в своей тарелке. Дочь Ильфа – А.И. Ильф – вспоминала: «Петрову запомнилось поразительное признание соавтора: «Меня всегда преследовала мысль, что я делаю что-то не то, что я самозванец. В глубине души у меня всегда гнездилась боязнь, что мне вдруг скажут: “Послушайте, какой вы к чёрту писатель: занимались бы каким-нибудь другим делом!”».

Другая версия. Уверен в том, что «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» написал Булгаков и известный философ и литературовед Дмитрий Галковский, но версию о «заказе ГПУ» он начисто отвергает. «Когда Булгаков принес рукопись Катаеву, – предполагает он, – тот понял две вещи. Во-первых, это деньги. Большие деньги. В своих зашифрованных мемуарах Катаев описывает свое обращение к Ильфу и Петрову: «Молодые люди, — сказал я строго, подражая дидактической манере Булгакова — знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава?».

«Полагаю, – считает Галковский, – что это сказал Катаеву и компании сам Булгаков. Когда вручал рукопись. Но Катаев понял и второе: ставить под такой вещью свою подпись нельзя. Прямо там ничего нет, но он лицо в Москве заметное, так что будут копать. Будут копать – докопаются. А с сосунков взятки гладки. И действительно, Ильф и Петров были настолько наивны, что так до конца и не поняли, на что подписались. Поэтому понятна настойчивость Катаева с посвящением.

С Булгаковым был уговор, что будут стоять три фамилии и его фамилия из всех трёх самая важная. Сохраняя посвящение, он обозначал свое присутствие в проекте: из дела не уходит, прикрытие книги будет осуществлять, с изданием поможет. А поэтому и обговоренную часть гонорара возьмет себе. Думаю, Булгакову и Катаеву полагалось по 50%, но Катаев из своей части 10% выделил “неграм”».

«Идея созрела среди писательского окружения Булгакова и конечно, могла осуществиться только при его доброй воле, – убеждён Галковский. – К 1927 году Булгаков догадался, что критике его подвергают не за какие-то конкретные произведения, а просто потому, что его имя подвёрстано в список врагов советской власти. Поэтому что бы он ни писал, всё будет плохо. Открыто советской вещи он категорически писать не хотел, это выглядело бы как двурушничество… Писать же Булгакову хотелось очень. Писал он быстро и метко…

У Катаева было понимание этого настроя Булгакова, но конечно, помогать из идейных или дружеских соображений он бы не стал. Им двигала жажда наживы. Он прекрасно понимал, что Булгакову ничего не стоит написать бестселлер. Понимал это и Булгаков, и это его угнетало ещё больше. Деньги ему были нужны не меньше, чем Катаеву, в отличие от Катаева, он мог их легко заработать, но заработать не давали… Ну, вот так и созрело. Булгаков пишет, Катаев публикует, а деньги поровну.

Чтобы убрать стилистические подозрения, Катаев привлек двух соавторов, чтобы было на кого кивать. Булгаков, естественно, постарался убрать прямое самоцитирование и характерные обороты – для стилиста его класса это было нетрудно. Кроме того, Булгаков мог попросить влиятельного Катаева похлопотать о возвращении конфискованных рукописей из ГПУ.

Действительно, их скоро вернули. С деньгами тоже всё вышло – в 1927 году Булгаков переехал в отдельную трехкомнатную квартиру».
Советский Достоевский. «Вероятно, – продолжает Галковский, – сначала Булгаков отнесся к затее как к халтуре, но по настоящему талантливый человек халтурить не способен, идея его увлекла и он написал первоклассный роман. Было ли ему жалко его отдавать? Думаю, не очень – в силу изложенных выше соображений. В дальнейшем он, конечно, надеялся раскрыть мистификацию, но это было бы возможно только после ослаблении власти ГПУ и кардинальной перестройки политической жизни СССР».

Но этого при жизни Булгакова не произошло, и тайна осталась тайной. Быть может, она раскроется, если будут найдены рукописи двух сатирических романов. Ведь обнаружили же недавно рукопись романа Шолохова «Тихий Дон». А потому в заключение еще одна фраза из эссе Галковского о Булгакове: «Сейчас ясно, что Булгаков был единственным великим писателем на территории России после 1917 года. Причем он не только сформировался после революции, а и начал формироваться после революции. По временным рамкам это человек советской эпохи. Советская власть носилась с Булгаковым, как кот с дохлым гусём – вещь была не по чину, и зверушка заметалась, не зная, что делать. В конце концов, дело дошло до того, что часть произведений отняли и присвоили себе – причём от Булгакова не убыло.

В какой степени сам Булгаков понимал сложившееся положение? Разумеется, не до конца, но понимал. Издерганный бытом, Булгаков однажды в семье пожаловался, что в таких условиях, как он, не работал даже Достоевский. На что Белозерская – его жена (любившая болтать по телефону рядом с его письменным столом) возразила: «Но ты же не Достоевский». Проблема была в том, что Булгаков себя считал именно Достоевским. И ещё большая проблема заключалась в том, что он Достоевским и являлся».

«Это – не могу…» Но вот, что странно. Казалось, что публикация И. Амлински должна была вызвать сенсацию в академических литературных кругах, инициировать семинары, научные дискуссии, тщательное обсуждение предъявленных исследователем фактов, причем более чем убедительных. Но вместо этого – тишина! Маститые академики и профессора, за исключением немногих, в основном литературоведов-любителей, брезгливо промолчали. Мол, какой-то любитель написал, а издал где-то в Германии… По крайней мере, на просторах интернета никаких сведений на этот счет нет. Только несколько голосов раздалось в поддержку Амлински, которые мы уже здесь перечислили.

Ситуация в какой-то мере напоминает ту, которая в свое время сложилась вокруг археолога-самоучки Генриха Шлимана, раскопавшего легендарную Трою. Профессиональные археологи, маститые профессора и академики всего мира тоже никак не могли поверить, что это мог сделать какой-то никому неизвестный энтузиаст-любитель, разбогатевший в России купец. Шлимана обвиняли даже в том, что найденное им античное золото на холме Гиссарлык в Турции он будто бы изготовил сам, а потом подбросил в раскопки. А он потом взял еще и раскопал царские могилы в античных Микенах… Может быть и так, в этом и есть причина.

Однако в подробной биографии «Жизнь Булгакова» В. Петелина, изданной в 2000 году, мы находим следующий эпизод. Автор пишет, что 3 мая 1938 года Елена Сергеевна (жена Булгакова) записала: «Ангарский (Клестов-Ангарский – известный издатель) пришел вчера и с места заявил – “не согласитесь ли написать авантюрный советский роман? Массовый тираж, переведу на все языки, денег тьма, валюта, хотите, сейчас чек дам – аванс?”. Миша отказался, сказал – это не могу».

Итак, «не могу…». Однако, добавим, пьесу «Батум» о молодом Сталине он все-таки потом написал! Так что литература – не археология, – там можно предъявить что-то извлеченное из земли, то, что можно пощупать руками. А когда речь идет о произведении нематериального характера, такого сделать, увы, нельзя. Так что вопрос насчет авторства двух гениальных произведений остается открытым. Хотя… Проведем эксперимент сами. Попробуйте открыть сразу после прочтения «Двенадцати стульев» тоже, но уже бесспорно, написанную Ильфом и Петровым «Одноэтажную Америку». И вам тут же станет ясно: нет, эти две книги писали совершенно разные авторы…